Непослушная рука

Даная

ТОЛЬКО ДЛЯ ВЗРОСЛЫХ

Уже полгода я живу в одной многодетной семье и снимаю у них небольшой уголок в большой квартире из пяти комнат. У них четверо детей и двое взрослых. Они молодые супруги, но насколько я понимаю, О-Лена даже старше своего мужа, который часто работает по ночам. Кажется, муж О-Лены работает составителем вагонов на ЖД станции.
Я исправно плачу за проживание. За полгода ни разу мне не пытались поднять плату за жильё. Комната, где я проживаю небольшая. Обстановка комнаты простая, но здесь есть всё для моего удобства: небольшой шкаф, кровать, стол да табурет; есть wi-fi, — я могу пользоваться интернетом. У меня есть собственный компьютер и связь с внешним миром. Меня все устраивает. Я не ищу от жизни ничего лучшего.
Иногда, когда муж на работе, О-Лена просит о физической помощи. Мне вменяется в обязанности приносить сетки из магазина. Сетки всегда очень тяжёлые. Они переполнены продуктами питания, и, я понимаю, что большая семья, где много детей всегда нуждается в большом количестве еды. Расстояние от универсама до дома около километра. Каждый день вечером, я спешу в магазин к закрытию, чтобы встретить О-Лену.
В душе я джентльмен, хотя, во внешности этого не угадать. Моя одежда очень скромная, хотя, я слежу, чтобы выглядеть опрятно.
Я никогда не был женат, и никогда не считал это для себя необходимым. Мои размышления на этот счёт такие: » Поскольку, у меня едва хватает денег, чтобы себя прокормить, то и нет нужды задумываться о создании семьи «.

Сейчас я безработный. Хочу устроиться в дом престарелых, чтобы хоть какие то деньги получать.
У меня есть небольшая задолженность по оплате за проживание, но хозяева относятся ко мне с терпением. Они очень добры ко мне. Я хочу им отплатить ответной добротой.
Кроме каждодневных пакетов с продуктами, иногда, помогаю с детьми: делаем вместе с ними уроки. С детьми я умею ладить, потому что испытываю к ним участие и жалость, которые во мне даже до слезливости. Всегда готов с затаенным трепетом выслушивать их жалобы и пытаюсь найти ободряющие слова. Наверное, я был бы хорошим отцом.
Иногда, уединяясь в комнате, я вспомню о ком-нибудь из этих детей: детские надутые губки, или радостные глазки умиляют меня — я становлюсь сентиментальным, растроганный украдкой плачу. Наверно, это всё после того со мной как Настя утонула. Настя — моя младшая сестрёнка, которая утонула. Давно.

Когда оба родителя на работе я слежу за чистотой на кухне и в прихожей, за тем, чтобы в квартиру не попали случайные, чужие люди. В наше время развилось много такого сорта людишек.
Мне доверяют, я этим горжусь, но стараюсь держаться скромно. Два месяца назад я сорвал правое плечо от бесконечного таскания сеток и пакетов с продуктами, но не кому не сказал. Плечо болит, особенно ночью.

Надо сказать, что женщина О-Лена полная, но милая, симпатичная. Муж её очень любит и покупает ей обновы и дорогую косметику. Но не это главное. Знаете, бывает иногда такая красота души, которая изнутри светится через кожу — О-Лена такая. Обычно, она очень весела и жизнерадостна, со мной приветлива.
Признаюсь, что хоть у меня и не было очень давно женщины, на самом деле много лет, но я никогда не смотрел на мою хозяйку с вожделением, даже и в мыслях. Во — первых, считаю моральные качества главными в людях, во — вторых, очень боюсь ревности женатых мужчин, в — третьих, О-Лена не в моём вкусе.
Поэтому, я всегда гнал от себя назойливость мысли такого рода, хотя иногда, она пыталась в моё сознание проникнуть. Такая тактика мне весьма помогала длительное время, но недавно, как раз перед большим постом — сбой случился.

Была среда в масленицу. Так совпало, что международный женский день и масленица, все — в одну неделю.
Отпраздновав женский день, уже на ночную смену в тот же вечер Володя муж О-Лены собирался уйти работать. По графику. Такой график неудачный выпал.
Я знал, что всю ночь ему придётся быть составителем вагонов, тогда как его молодая жена останется ночью без мужа.
В душе я сочувствовал, но никак об этом не мог им сказать. Это было бы нетактично.
Сидя в комнате, я слышал, как всем семейством Володю собирали. Хлопоты жены и детская суета доносились через стенку. В конце концов, я не выдержал и решил, что тоже выйду пожелать Володе успешной смены. И вышел из моей каморки в коридор, чтобы поучаствовать в прощании в тот момент как он собирался уходить. Кроме того, у меня было к нему одно очень важное для меня дельце. Мой вопрос, прямо, не давал мне покоя последние несколько дней, а с сегодняшнего утра особенно; и требовал быстрейшего разрешения.
Выйдя за двери моего угла, я увидел, что все в сборе у прихожей, при дверях. Я увидел Володю, присевшего на корточках посредине. Он обувался. Рядом толпилась детвора. О-Лена с кожаной сумкой в руках с вещами для мужа стояла чуть поодаль. Завязав шнурки, Володя выпрямился. Косая сажень в плечах, открытое лицо, чуть припухший нос и губы. У Володи был насморк. Он чихнул. » Будьте здоровы! » — сказал я нарочито громко, в душе радуясь, что представился подходящий случай заявить о себе.
Дети веселились и прыгали вокруг отца.
» Привет, писатель! » — ироничный тон Володи говорил о его добром расположении духа. Володя никогда не ходил на больничный и всегда уверял жену, что на больничный ходят одни слабаки.
Володя взял сумку из рук жены, и теперь. О-Лена вся так и льнула к мужу для объятий и поцелуя. Я смутился и хотел спрятаться обратно в комнату. Но Володя, предугадав мой порыв, он обнял О-Лену за талию, притянув к себе, и обратился ко мне с вопросом:
» Ну, как, Сергеич, книга движется? Я видел в окно, как редакторы из издательств к тебе в очередь на приём выстраиваются «, — сказав это, он посмотрел в окно, и с многозначительным видом пожал плечами, изобразив на лице недоуменную, загадочную гримасу, которая должна была означать, как будто ему, действительно, виден в окно хвост той самой очереди из редакторов и издателей, протянувшийся, аж, до самой ЖД станции, где он вагоны составляет «.
Дети довольные шуткой отца подпрыгивали, улыбались, хихикали. Изображая руками показывали, какие у этих дядечек-редакторов длинные усы и пушистые бороды. Может быть, даже такой длины, как хвост похож на волчий. Или на лисий. Самая маленькая Владочка предположила, что усы дядечек похожи на закрученные хвостики поросят. А я, почему-то смутился от его шутки. Даже был уязвлен. Неловко махнув рукой, что могло означать то ли прощай, то ли перестаньте насмехаться, я оставил счастливое семейство, и поспешил обратно, к себе, так и не решившись спросить Володю про возможность кем-нибудь устроиться у них на станции.
Хотя, день и удлинялся, стремясь к весеннему равноденствию, зима в новом году не собиралась сдавать свои позиции без боя. Снег в марте ещё лежал серыми кучами повсеместно. За окном было уныло и серо.
В этот вечер стемнело быстрее. Обещали ухудшение погоды и скорый снегопад. Череда однообразных, похожих друг на дружку серых будней в весенние вечера овладевала мной, обостряя во мне приливы мрачного безразличия. Чтобы не раскисать я взял в руки книжку и прилег на кровать.
Сгущались сумерки предвестники ночи. За окном стемнело, и, лишь, уличный фонарь перед моим окном бросал слабые отблески света через оконное стекло, которые попадали в мою комнату и создавали блеклый фон. Читать становилось трудно. Смысл прочитанного ускользал. Я отложил книгу.

Задернув шторы, сел за столом, уставившись в монитор. Как обычно. Подобно зомби, тупо смотрел на разные мигающие картинки в мониторе, но они меня не занимали. Я никогда не включаю звук, хотя, колонки в наличие. Чтобы быть незаметным не смотрю фильмы. Не слушаю музыку. У меня нет нужды в этом. Наверно, я странный. Каков есть.
Наконец, все в их семье уже улеглись, даже О-Лена, которая сегодня варила борщ. Она и мне предлагала, подсылая одного из своих детей, но я отказался, сославшись, что уже поужинал раньше. Поужинал ли я раньше? Что я ел? Неизвестно, что я ел. Хотя, какая разница.
Я о чём-то думал.
Мысли неслись нескончаемым потоком, затем роились стайками в моей голове и превращались в маленьких собачек, похожих на пекинесов и мопсов. Они заигрывали со мной, лизались, переворачивались, подставляя свои мягкие животики, хотели, чтобы я их погладил. Я уклонялся от их назойливости, брезгливо морщился. В конце-концов меня сморило и я задремал, мерно раскачиваясь на старой табуретке. Беспокойный сон окутал меня в своё покрывало и я теперь клевал носом. Один раз, даже чуть не упал, ненадолго очнувшись стал прислушивался к звукам, которые доносились из разных углов большой квартиры, иногда одновременно с разных комнат. Дети играли перед сном. Никто не вправе отменить этот моцион, даже соседи снизу, или сверху: для детей — это самый активный период. Привычное дело: гвалт случается каждый вечер до одиннадцати, потом всё стихает. Какая-то необъяснимая тревога, всё же не покидала меня тогда. Ныло плечо. Можно было принять таблетку, но тогда нужно было бы идти за водой на кухню, чего совсем не хотелось, чтобы лишний раз не привлекать к себе внимание. Я тешил себя надеждой, что о моем существовании временно забыли. Это меня успокоило.
Дождавшись относительной тишины, я отослал всем моим друзьям и подругам в сетях прощальный ночной привет, и выключил свет ночника. Комната, погрузилась в кромешный мрак. Я прилег. Уличный фонарь моргнул и погас. » Наверно, лампа перегорела «, — подумал я. Лёгкие, нечёткие тени пробежали по стене — это беззвучно проехал последний трамвай. Веки смежились. Быстро проникнувшись сладкой негой, я задремал. Не знаю сколько я спал. Может быть, час. Может и полтора часа.
Вдруг в мою дверь слегка постучались, по крайней мере, мне так показалось. Хотя, сон у меня чуткий, такая чуткость сна давно выработалось во мне, от долгих мыканий моих по разным чужим квартирам, но в начале, я даже не поверил своим чувствам и подумал, что этот стук мне снится, поэтому, лишь, повернулся на бок, посильнее натянув одеяло на подбородок, чтобы продолжать затеянное. Очень болела и ныла рука, но теперь было, что-то необычное с моим одеялом: оно стало вздыматься и надуваться около бедра и живота, как будто туда ко мне вовнутрь залез невидимый кот. Я подумал, что откуда здесь взяться коту, хозяева не держали животных, спросонья даже не удивившись, я приоткрыл глаза: приблизив ко мне своё лицо на меня смотрела О-Лена. Увидев, что я пришёл в себя она прошептала вкрадчиво » Сергеич, нужно поговорить «, — и исчезла.
Я быстренько выпрыгнул из постели. Влез в свои тренировочные брюки. Натянул водолазку и по её призыву вышел в длинный и очень тесный коридор.
О-Лены в коридоре я не увидел, но в конце коридора горел слабый свет. Волоча ноги, я побрёл на кухню. На кухне царил полумрак. О-Лена меня ждала, присев на краешек большого и крепкого обеденного стола, рядом слабо горел ночник, который освещал недостаточно, выхватывая из темноты детали обстановки, кухонной мебели, настенные шкафчики для посуды — все нечетко, расплывчато. Мое внимание привлекла белизна её округлых полных бедер, которые почти не скрывал коротенький, темных тонов халатик, а лишь контрастировал в цветовой гамме. Я, остолбенев и не отрывая взгляда от её фигуры, произнес глухо и, как-то визгливо: » Вам не спится? »
«Прости, Сергеич, только что лампочка ярко вспыхнула и погасла. Вот, я принесла переноску. Какое-то невезение «, — соскочив со стола зашептала О-Лена, — » боюсь детей разбудить. Только заснули. Хотела пирог выключить, а тут такое».
Пахло выпечкой. Тихо гудела над плитой вытяжка. О-Лена зевала, потягивалась, поправляла пирог, выложенный на противень, сверху прямо на плиту, пыталась упаковать своими пальцами белых рук кипы неубранных, пышных, темно-рыжих волос. » Все-таки шикарная она. Как я раньше не замечал? » — от неё веяло энергией. Я улыбнулся. Она улыбнулась мне.
» Сергеич, посмотри пожалуйста, откуда эта лужа? Ещё час назад её не было. Откуда она? «, — зашептала О-Лена загадочно. Юркнула в сторону. Прикрыла дверь. Заговорчески подмигнув, проплыла вперед, указывая направление, где могла находиться, некоторым образом, загадочно набежавшая лужа.
» О-Лена, я не знаю. Понятия не имею «, прошептал я в стог, почти касаясь его губами. Ничего не видел. Видел её рыжую кипу. Чуть не отравился меня запахом коры, корицы, мяты, скошенных трав… » Какой-то у неё волшебный шампунь, или это её собственный запах», — подумалось как-то внезапно, и, у меня потемнело в глазах.
Я стоял почти касаясь своей грудью её лопаток, и, вдруг чуть не упал ей на спину, прижавшись сзади, обняв её за плечо, и за живот, чтобы удержаться. О-Лена ловко вывернулась: » Ты, не болен часом, сосед? Что это тебя так качает? «… » Я же не пью, вы знаете», — смущённо проронил я и, вновь, уже во второй раз увидел её бедра окутанные в короткий халатик, которые слепили отраженной белизной полумрака. Потом поднял свой взгляд и посмотрел в её глаза, отражающие сумерки её души. Отчего чуть не провалился ещё раз в бездонность этого полуночного взгляда: » О-Лена, я не болен. Все нормально. Ещё не проснулся, просто. Сейчас приду в себя.», — произнес я дрожащим голосом. » Ты, мне поможешь, Сергеич?» — пропела О-Лена. — «Что за чудеса! Раньше, я никогда не слышал таких чарующих оттенков в её тембре?» Я закивал. Изогнулся подобострастно, всем своим видом выражая искренность и стремление быть полезным.
Красные с отливом, длинные волосы её были растрёпаны, не убраны. В полумраке казались похожими, на горящий стог: в голове промелькнули воспоминания из детства.
Мы стояли очень близко и прерывисто дышали, как будто между нами только что шарахнула молния: «Не сейчас! «, — она оттолкнула меня, не желая оставаться достаточно близко. В её шёпоте слышались тревожные нотки озабоченности и, какой-то решимости. Я не мог понять причину её беспокойства. Возле окна, между плитой и холодильником действительно была огромных размеров лужа, в центре которой валялась небольшого размера, странного телесного цвета тряпочка. «Это кран подтекает. Больше неоткуда взяться «, — сообразил я, и, тут же, открыв створку шкафа, заглянул под раковину, — » я все исправлю «. Большой, жёлтый из пластмассы бак для мусора, наполовину полный. Выносить мусор вовремя — тоже моя обязанность. Я извлёк его из под мойки и отставил его в сторону. Затем поднырнул под раковину, чтобы найти, где может подтекать. Примостившись там, я понял, что освещения не хватает. О-Лена сразу исчезла из кухни. Воспользовавшись паузой, я взял ночник со стола. Он был с длинным проводом, вскоре я увидел течь. Холодная вода, действительно, подтекала. Лужа грозила разрастись и подтопить соседей. » Самое простое перекрыть вентиль», — я перекрыл вентиль, — » что это было? Она подумает, что я озабоченный? А, если она мужу пожалуется, то меня попросят съехать. Что же я наделал! Как меня угораздило! » — большего я теперь сделать ничего не смогу. Тут нужно спеца вызывать». Мне оставалось собрать воду с пола и идти спать… Я прислушался к нависшей тишине. Чему быть тому не миновать. Кажется, она ушла и больше не вернется.

Послышалось шлепанье подошв по полу. О-Лена неожиданно вернулась. Я приподнял переноску к месту откуда протекало. Мы неотрывно некоторое время смотрели на изгиб шланга в металлической оплетке. Она коснулась меня своими голыми коленями подавшись вперед. Я скукожился ещё более. Не видел, но в этой тесноте, вновь, чувствовал внезапную близость, которая меня теперь всколыхнула изнутри. Мы неотрывно некоторое время смотрели на изгиб шланга в металлической оплетке. О-Лена протянула к нему подушечки пальцев. Не в силах терпеть тесноту, я распрямился. Наши груди прикоснулись. Она дышала полной грудью, не отстраняясь, как будто её не смущало наше внезапное соприкосновение. А я не смел. Я замер. «Никакой другой течи»,- промолвила она, и, неожиданно прервав свой осмотр, выскочила из под мойки. Как притянутый магнетизмом, я вырвался в след. Возвращая бак на место, я подумал вернуться в мою комнату, чтобы одеть куртку: » Наверно, я прогуляюсь — мусор вынесу». » Не стоит ночью. Уже завтра», — О-Лена не отпускала. Она выразила радость, то ли результатам, то ли ещё чему-то другому, затаенному и невысказанному. Настроение её изменилось. Она со мной полушёпотом советовалась как лучше поступить, чтобы вызвать мастера.
Переноска оставалась под мойкой и на кухне воцарилась романтическая, интимная атмосфера. Чувствовалось наэлектризованность воздуха. От света идущего снизу наши тени падали на обои и создавали фантастические картины. Моё внимание ещё раз обратилось пышность её форм и на её халатик. Он у неё был не весь застёгнут: одна пуговка оказалась расстегнута прямо напротив… Напротив её бёдер. Полы халатика отслаивалась и манили заглянуть за ширму: » О, боже! О-Лена, то без трусиков «, — осенила догадка морозной россыпью по коже.
Хозяйка же, так увлеклась происшествием и удачными моими действиями, что моего изумления, которое отразилось на моем лице не замечала. А меня неожиданно всё устраивало. Я был смущен, но чувствовал как перекосилось мое лицо, превратившись в гримасу озлобленного ужаса, от чего резко согнулся, так же резко распрямился и стал колотить себя по лицу короткими, но болезненными шлепками. » Ты, что! Перестань. Совсем с ума сошел? Ты-хороший. Ты мне помог. Спасибо тебе», — шептала О-Лена, гладя меня по щекам, как бы желая забрать себе боль, которую я себе причинил.
Не перебивая О-Лену, которая теперь принялась успокаивала и хвалить меня, советовать на невезение, как причину счастливого оборота судьбы, она спрашивала меня, как следует поступать дальше. Я попытался сосредоточиться, чтобы сгладить ход собственных мыслей. Мне удалось. Они потекли плавно о другом. О том, что скоро весна. Станет теплее. Душа обновится.
И тут я, вновь, отчётливо сообразил, что тряпка, та самая мокрая тряпочка на полу возле места с лужей, ни что иное, как есть её, О-Лены трусики. » Она, что их намеренно их с себя сняла прежде, чем позвать меня? » — от этой моей догадки, мысли у меня опять вскипели, таким образом, что если бы на моей голове росли волосы, то они непременно бы вздыбились.
Ещё большее смущение овладело мной. Я разглядывал её мокрые трусы не заметно для О-Лены и пытался обрести решимость, чтобы обо всем сказать. Я подошел к луже, и взяв в руку её трусики, присел, чтобы собрать часть воду из лужи… » Перестань! Я сама уберу… «, — О-Лена не хотела мне внушать мне мысль и горячо доказывать о том, что я ей должен завтра помочь и найти нужного ей сантехника. она вырвала из моих рук мокрую тряпку и швырнула её в бак для мусора. Развернулась и стояла теперь рядом со мной глядя мне в глаза. Я со всеми её выводами соглашался, тряс головой в знак моего безоговорочного согласия. Между нами прорастала решимость. Я не понимал как нужно в этой ситуации поступить. Мы вновь оказавшись вблизи замерли. О-Лена живописно распластав руки напоминала живое изваяние. и опять разорвав расстояние, она отскочила, блеснув белизной бедер. » Мне ничего не померещилось? реально ли происходящее?» — тени ложились так, что в некоторый момент вся фееричность это зрелища, кружащейся полуголой женской красоты заворожила. О-Лена, как бы очнувшись от собственной смелости и наваждения, перехватила мой озабоченный взгляд. Я судорожно глотнул воздуха и, сделав шаг по направлению, к воодушевленной музе, брызнул ей в лицо. Хотел сказать слова признательности, извиниться, попросить прощения. Она улыбнулась моему конфузу, не переставая увлечённо шептать про сантехника, как тайным заклинанием желая меня этим шепотом заговорить, околдовать, она мягко, по кошачьи отступала к кухонной двери. Я уже совсем не мог думать об этом сантехнике, и напирал на неё. О-Лена хватала меня за плечи. Трясла. Теребила меня. Наконец призналась, что сантехника зовут Анатолий. Он родом с Кубани. Настоящий казак, мужественный и простой. Ей он очень нравится, но как человек. Как сантехник. Ни как мужчина. Чтоб я правильно понимал. Чтобы не посмел ничего вообразить непристойного, дурного, извращенного.
«Он эту мойку нам устанавливал. Он, просто, обаятельный человек. Он володин друг. Он хороший. Понимаешь? Мастер на все руки», — невольно она сделала акцент «на все руки», увлеченно шепча мне в шею свои ароматным дыханием, все более прижимаясь к закрытой двери и ко мне. В ответ я не вполне внятно, лепетал про её халатик, хотел сделать комплимент. Сказать, что он ей очень идет. Но мой язык, надулся, как толстая и неповоротливая еловая шишка. Не слушал меня. Заплетался. Ничего не сошло путного с него. Хозяйка меня и не услышала. Судорожно дыша мне в лицо сладким, кружащим голову, влажным ртом, она возбудила в моем теле странный трепет, которого прежде мне переживать не приходилось.
Собрав всё моё благоразумие, понимая, что не удаётся совладать с ситуацией и собственной природой, я ей показал рукой, крутя пальцами перед её взором у виска. Посылая отчаянный сигнал о безумности обстоятельств нашего обоюдного, компрометирующего положения. Я призывал её остановиться. Хотел одернуть полы халатика, прикрыть расстёгнутость. Всем видом я стремился закрыть от посторонних глаз, всевидящего ока бесстыдную красоты женского таинства, которое индийские йоги, почему-то, называют йони. По-русски, эти вожделенные часть женского тела звучат менее благозвучно, но от этого, кажется, ещё более восхитительными, притягательными, волшебными.
Как во сне, или замедленной жизни растений я видел себя и её издалека. Вот, я идущий долгою дорогою по направлению к прекрасной, как белая лилия о-лениной йони. Йони О-Лены представлялась мне аккуратно цветочной клумбой, заботливым садовником подстриженной, ухоженной, подверженной эпиляции, интимной стрижке и шугарингу… Я хотел полить йони из шланга, чтобы напоить свежестью и прохладой её цветы, ничем не прикрытые от безщадно палящего солнца.

Моя рука! — моя ли она? Как не моя она. И, не слушалась меня. Сама собою шевелилась, как змея-соблазнитель. Тряслась и вибрировала, выпуская наружу свой игривый раздвоенный язычок. Видит бог, я пытался схватить эту обезумевшую руку. Отдёрнуть её. Оторвать. Но не смог. Руку, как магнитом тянуло и тащило прямо, в полы халатика моей хозяйки, к белизне её бедер, к запретному и, оттого желанному, плоду.
Оглушенный, шокированный, обескураженный неожиданным вывертом, своевольной, безрассудной своевольность моей руки, которая жила отдельной от меня, своей собственной жизнью, я не мог противиться её желанию, и отдался на волю случая. а он меня, как раз и привел к тому, что пальцы руки, едва коснувшись кожных покровов нежного женского органа тут же сорвавшись с последних тормозов, провалились всей пястью в таинственную пещеру чресл. Где горячий, засасывающий в себя вихрь, увлекал в мистический омут, жилище волшебного огненного кота.
Моя голова вскружилась. Отравленный, розовым сумрачным туманом, струящимся из внутренних полостей её тела я потерял дар речи. Мои слова перешли в лепет и гуление. Сверхчувствительность руки обходила все нюансы и изгибы тела О-Лены, пульсирующая в сладострастных чертогах душа пробуждалась и передавалась безумству желания.
Лаская половые губы мою хозяйку, я чувствовал слизистую нежность её кожи, которая сочилась у меня между пальцев.
Я пытался хватать мою руку. Тянул её другой рукой в сторону. Исказившей лицо свирепой гримасой страшил и пугал мою госпожу, которая что-то напридумала для себя, что-то такое, что я от неё совсем уж не ожидал.
Её глаза сузились в две непроницаемые щелки, через которые в полумрак кухни, как от двух светильников вырывались языки пламени, ослепляя меня своими колдовскими чарами. Жестокая, она вцепившись в мою руку с огромной силой. Тащила и прижимала её к себе, зажав мои пальцы у себя между бёдер. Всем видом фурия давала мне понять, что уже просто так она её от себя не отпустит. Сознание мое мерцало, совпадая с освещением веселящих языков пламени, в дикой пляске на кухонных стенах и потолке. Тусклое мерцание переноски слабо тлело маячком из-под мойки, как напоминание о неистраченной надежде.
Тогда я понял, что единственная моя надежда будет рядом со мной пока меня окончательно не поглотит бездонная мгла сладострастия.

В полумраке я перестал дышать, то была сумятица. Но меня осенило и я вспомнил, как вести себя правильно, чтобы нужным образом доставить женщине сексуальное удовольствие. Я ласкал её клитер и приглаживал её букет. Одновременно, я обнимал её за бедро, крепко прижимая к себе. Её орган, как перезревший экзотический плод был влажным, сочным, горячим. О-Лена, предстала передо мною сверх естественным существом, воплощение сладострастия. Она желала моего участия и принуждала ласкать себя. Это и был мой единственный шанс, моя зыбкая надежда остаться в живых. Неслись мысли, как ведения. Инстинкт самосохранения возобладал, пробуждая и возвращая к жизни скрытые резервы моего существа. Перепутанность и несуразность образов перемешались с разрозненными фрагментами трезвой оценки происходящего. В мгновения сложилось все временные отголоски, переживать которые, может быть, можно было отдавшись её желанию, чтобы её лаская, довести до естественной разрядки организма и… И получив, таким образом, своё удовлетворение, сатисфакцию она сохранит мне жизнь, дать уйти, спрятаться, хоть, на время, чтобы пережить преображение. Я на это тогда очень понадеялся. Но, как я ошибался, ведь, я не знал всех её планов.
Она в этот момент, совпав с моими размышлениями, раздвинула бёдра шире, впуская меня. Теперь моя пясть свободно проходила между бедер у неё внизу, совершая круговые движения по часовой стрелке. Вдруг, О-Лена начала глубоко и прерывисто дышать и с моего плеча её милая головка, откинувшись перевалилась назад, и прогнувшись всем телом в спине она громко застонала. Я посмотрел ей в лицо. Её глаза были полузакрыты. Её волосы касались самого пола. Как же я не ожидал, что у моей соседки такие длинные, красивые и густые волосы. Я стал серьёзно беспокоиться, что кто нибудь обязательно услышит её стоны и теперь же, я предчувствовал, что некто крадётся по коридору, который ведёт прямо на кухню. » Может быть, кто — то из её детей вспомнил маму и стал её искать » — пытался я сам себя успокоить… Мой слух был обострён и напряжён до предела… Однако, мой организм стал сдаваться и вся ситуация. хотя, и становилась напряжённей и опасней с каждой секундой, но сладкой и приятной истомой разбегались по моему телу не видимые насекомые, типа, мурашки. » Да, на фиг мне эти мурашки! » — безвольно скользнула запоздалая мысль. Успокаивало одно: у меня совершенно не было эрекции.
» Наверно, я полный импотент по жизни и уже давно замучил себя моим онанизмом «, — с утешением подумал я о себе… -» И, если всё это происшествие откроется её мужу, то я смогу, в крайнем случае испытать моё последнее средство, и попытаюсь ему объяснить, что я О-Лену никак по мужски не трогал… Но всему виной странный и неестественный перелёт и трепет моей руки «.
Лаская клитер, периодически я обретал вдохновение погружая в мою ладонь все трепетную обнаженность вульвы…
Как меня и поучала, однажды, одна знакомая женщина, нужно средним и указательным пальцем клитер нежно удерживать и, вращая массировать…
Всё там внизу живота у О-Лены было очень влажно и у меня, кажется, получалось… Я раздвигал в стороны лоскуты и складки её органа и ощупывал клитер подушечками пальцев, но очень нежно, боясь на него надавливать, чтобы не причинить нечаянно боль… Дальше, мои пальцы погружались в сладкие прелести девушки всё глубже и глубже. Они опускались в эту тёплую и нежную среду, напоминающую собой, содержимое большого, огромного, открывшего свои створки, океанского моллюска… Чем дальше, я мучал её, тем больше я получал между моими пальцами лоскутков нежной и слизкой кожицы, тем больше в чреслах моих становилось тяжелей и гнетущее томление мучало меня самого.
Особенно нежной кожа была там, которая, как тонкая слизь чайного гриба простиралась попадая мне между пальцев.
Сознание переворачивалось и растворяло меня в ощущении близости волшебства, ароматного женского желания. Не моего.
» Но, возможно, это как раз те остатки девственной плевы ? » — пытался я предаться рационалистическому и казаться самому себе рассудительным, хоть на миг.
И, в это время, проводя по ним пальцами, нежно лаская их, сминая их, как грандиозные бутоны, погружаясь прямо во влагалище, в которое я вводить мои пальцы, все-таки, опасался, чтобы не причинить нечаянно болезненное ощущение. Я дождался наивысшего сладострастия Ольги… ( в душе я всегда называл её этим именем, но боялся это признавать ).
О-Лена в этот момент, совпадая с моими размышлениями, или грезами, широко раздвинутыми бёдрами принялась совершать движения мне на встречу. С каждой такой фрикцией из её гортани вырывался грудной стон, а моя рука свободно проходила между у неё внизу. Я совершая круговые движения по часовой стрелки, в это время думал об олимпийских бегунах — спортсменах, бегущих на стадионе по кругу. Но почему бегуны рвутся к финишу против часовой стрелки, тогда, как время неуклонно стремится в противоположном их бегу направлении?
Девушка ещё шире развела в сторону бёдра, совсем завалившись своим крепким задом на стол из цельного дуба.
Радостно предвкушал я её оргазм. Я наделся, что скоро придёт конец моим сладостным мучениям. Но именно в этот момент её правой руки пальцы, как бы ожили что то там вспомнив, зашевелились. И я ощутил, как они, отодвигая резинку моих боксёров, потянулась вовнутрь к моему члену. Тонкие и сильные пальцы отодвинули в сторону широкую резинку моих трусов — боксёров и проникли к моему члену, который оказался у девушки в ладони… Всё — таки она его захотела… Эрекция была мгновенной… Всем видом показа мне моя фурия, что она теперь хочет. Чтобы освободить мои бёдра от трусов, я отпустил её талию и они уже упали на пол сразу… Дальше, этого можно было ожидать, истекающая соками желания хозяйка, повернулась ко мне в полуоборот и, приподняв правое бедро высоко вверх, поставила пальцы ноги на спинку кухонного стула. Упираясь левой рукой в крепкий и надёжный стол, правой она пыталась найти мой эрегированный половой орган, как странно его называют индийские йоги — лингам, чтобы направить мой член глубоко внутрь, в себя, и снизу… Но меня уговаривать теперь было уже не нужно. Мой член оказался капулятивным красным придатком, изогнутым чилийским перцем. Оказавшись в ней, меня накрыло цунами блаженства…

Всё дальнейшее было не со мной… Я был внутри существа перевоплощающегося в химероподобную полурыбу-полу-птицу. Водолазка на моей спине лопнула вдоль по всей длине. Из позвоночника, трансформировавшаяся хорда, превратилась в аэродинамический гребень, раскрывшийся, как парус своими костными шипами обтянутыми перепонками кожи. Теперь некто вожделенный и сладострастный, » Я » безудержно, упоенно драл в полумраке кухни богиню-фурию… Некто, возродившийся во мне мистический и страшный, сошедший со страниц бестинария, или вырвавшийся из преисподней Феникс-Тиктаалик, алчущий совокупления монстр.
Безудержно перемешались шипение и стоны. Сладострастье океана затмило и поглотило вселенную, когда два существа придавались неистово древней, мистической страсти. Их стремление зачать новое мироздание сотрясало небеса, извергая вулканические лавы, сокрушая пантеоны мраморных изваяний. О ! боги Олимпа. Я уже не мог сдерживаться, когда вскоре услышал её стоны: О-Лена кончала. Я радовался, увеличивая частоту и глубину фрикций, их темп и тоже стал кончать прямо вслед за нею, ничего не думая, и не о чём не переживая.

На следующий день я пожелал ей доброго утра. Она улыбнулась и, что то сказала, но так тихо, что я не услышал. Другой раз, она мне напомнила, чтобы я не забыл вовремя сходить за сантехником. Я привел сантехника: вдвоём мы двигали мойку, чтобы был доступ к стояку. До обеда я всячески помогал ему во всём, как мог, пока ремонт не был закончен. Затем, мои соседи всей семьёй ушли, как я догадался понял на ярмарку. Я остался один, находясь в моей комнате, я размышлял, припоминая события прошедшей ночи и никак не мог освободиться из плена моего впечатления, которое увлекло меня от реальности в мир зыбких переживаний. В голове всплывали апокалиптические панно в пламенеющих тонах. Иногда, всем моим существом я начинал ощущать звон идущих, как бы из некоторых таинственных недр. Тогда мне чудилось, что ещё немного и я потеряю связь с законами физики и повисну в воздухе, оторвавшись от паркета.

В тот день был большой Праздник — конец масленицы и начало Великого Поста. Когда хозяева и домочадцы вернулись, то О-Ленка пекла блины. Она была особенно весела, и в какой — то момент весело сообщила мужу о том, что мечтает и ждёт, когда он ей подарит большого медведя для того, чтобы ей было с кем спать, когда сам он в ночной смене.
Я продолжаю жить в моей комнате. Соседа моего, по прежнему — зовут Вова. Ничего в моей жизни не изменилось. Вова ничего подозрительного не почувствовал.

Диоген, переоценивальщик ценностей.

Диоген Синопский проснулся от духоты, переполнявшей все тесное пространство огромной бочки.
Эту бочку из Критского дуба ему подарили горожане дельфийцы, именно те из них, кто неподдельно зауважал киников за их усилия в объяснении устройства фундамента городского храма Аполлона Дельфийского, непосредственного покровителя города Дельфы, главного защитника от посягательств афинских риторов и аристократов, пытавшихся повлиять на решения городского собрания и заставить дельфийцев самим взять на себя финансовые обязательства, чтобы оплачивать счета афинской Академии, члены которой все больше становились заносчивыми эгоистами, по существу, не верившими ни в бога, ни в черта, но желавшими всех надуть, чтоб самим не трудиться на ниве, выращивая оливки, виноградники и пшеницу, вознося хвалу Деметре и Дионису, а принимать излишки в Академии для собственных нужд…
Бочку ему подарили взамен глиняной, в которой он отдыхал прежде рядом с главной площадью в Афинах, пока кто-то из академиков не подговорил городских мальчишек и те, за кулек фиников разбили его бочку битами и деревянными мечами, а самому Диогену пришлось бежать из Афин…
Диоген вылез наружу. Аидово пекло полыхало в небе над достославным городом Дельфы. Жара была несперпимая.

Записки кассира Семенова

Ibitsa

 

СОВПАДЕНИЯ СЛУЧАЙНЫ. АПРИОРИ АВТОР ОТКАЗЫВАЕТСЯ ОТ ТАКОЙ ОТВЕТСТВЕННОСТИ.

Только что позвонила эта … с ангельским именем Андэ, которую директор Адя так и зовет » Ангелочек » и сказала, и сообщила, что деньги ( 35, 78 ) нашлись.
То есть, теперь это значит, что я все ж таки дурак. Но не в том смысле я дурак — что отдал деньги во время покупки, и, при отсчитывании и выдачи сдачи покупателю ( покупательнице ), но дурак все равно, и слабоумный, возомнивший о себе, что нормальный, профессионал, достойный самоуважения, и тыры — пыры. -И все это, весь этот глубокий и эвиденциальный вывод, лишь, благодаря и вопреки из того, что утром: при приеме кассы, при пересчете денег на манетно-счетной машине в комнате для кассиров оставил я » дебил » мои деньги — денежки, эту непреходящую ценность в этой самой » умной » умненькой машине, которая априори умнее среднестатистического уёбка кассира, согласного работать улыбаясь, по двести часов в месяц, в то время, как другой кассир ( новенькая, симпатичная и умненькая девочка-кассирша ) по неопытности перед пересчётом своей кассы данные со счётчика увидела, то что они обнулены, а дозаторы для разного калибра монет ( мелочи ) не проверила ( она новенькая и юная — она не может быть, априори дура ) и, тем временем, загрузила свои и мои денежки денежки себе в кассочку и, вперёд, — пошла торговать!
И, как с такой начальницей с этой » грёбаной в хвост и в гриву »  по имени Андэ работать?
Вот, такая она креативная, молодая и красивая студентка университета заочного отделения, по совместительству — главный кассир Супермаркета Maxima XX.

Семёнов долго — долго терпел это превентивно-мыслящее лохнесское чудовище… Очень долго терпел.- Пять месяцев. Больше.  ПОТОМ РАЗОМ ЗАРЕЗАЛ.

 

Сексуальный маньяк

Валаамова ослица 2

 

Я сексуальный мааниак
Я вынашиваю планы сексуальных встреч
Я не приемлю компромисс
Не избегаю драк
Пока ретив мой конь
И остр мой меч
В моей крови кипит танин
И, снова забиваю острый клин
Меж чьих то ног
Меж чьих то рук
Разворошу в труху осиный лог

Солипсизм

Тантра

 

Победа будет в оправдание,
Рожденье будет старше всех..
Я в откровении и признании.
И обрету себя у тех,
Кто стоит дорого для Бога,
Кто в сокровенном жить готов.
Я обреку себя на много,
и соберу их через сто потов
В моей обители священной,
в моей семье.
Любовь- обряд.
Они войдут ко мне с вселенной
Измять любовный виноград,
В блаженства сок , в благоухание.

Здесь женский запах, и мужской.
И голова моя без шерсти.
Коснусь, лишь, алчною рукой
Всех женских мест.
Душа моя- алкающая рай.
И тесные врата всех моих жён, oh!best!
Пройду…
И будет в моих женщинах другая наша память,
И другая наша кровь.
Коитус и оргазм, любовь, обитель, кров.
Мы тайные найдём законы ума, рассудка и покоя.
Живые жёны будут мне иконой.
Я их распятие. И, покоя Бога око- я.

 

Валаамова ослица.

Валаамова ослица 3

ТОЛЬКО ДЛЯ ВЗРОСЛЫХ

У меня есть эротическая поза… Я изобрёл эротическую позу для занятий любовь… Валаамова ослица называется — я сам придумал эту эротическую позу и, так же, сам придумал название к ней….До меня этого вообще в природе не существовало… Женщина в догги-стайл, а мужчина садится на её середину спины лицом к хвосту, потом ложится на её ягодицы грудью, ноги фиксирует стопами у неё на плечах, руками крепко охватывает её заднюю часть бедер …Назначение: для оральных ласк ануса и вульвы…

Есть так же вариант этой же позы, когда ослица ушла…

Кстати, Ваш покорный слуга, эмпирическим путем пришёл к этому изумительному изобретению, ну, а потом уже изложил теорию на бумаге, с рисунком и пояснением

Репродукция от Густава Климта

О том как я обворовал одного солдата

Губки

 

Аn old English proverb says: а man without history is like a tree without roots

Однажды, в конце Литургии, когда исполнялся Акафист, я услышал и разобрал слова хора, певшего о причастии разбойника. И, именно в этот момент, я догадался, что ангелы Божие призывают и голосят о моем Причастии, о моем личном таинстве евхаристии. И, превозмогая стыд, я двинулся к заветной чаше с Телом и Кровью Христовой.
Когда же я шел к святому Причастию, то слушал уже страшный вопль и вой надо мной,  о том, что разбойника, вопреки всем расхожим мнениям, все же допускают к таинству и в святое святых, и ко Гробу и к Телу , и к Воскресению — ко Причастию Господню.
Прими убо и меня Человеколюбче Господи, яко будницу, яко разбойника, яко мытаря и яко блудного и возьми мое тяжкое бремя грехов… —
И шел я между людей, своей странной кривой дорогой. Как за соломинку хотел ухватиться за веру, что Он так благ, что примет меня в любви Своей безграничной, таким какой я есть воистину, со всем моим страшным багажом , моей жуткой историей про насильника и убийцу.

Иногда, меня задирает так, что я теряю рассудок. В следствии магнитных бурь, на которые теперь так модно ссылаться.., или ещё какого неизвестного и не открытого учёными оправдания. — Но, именно тогда, и появляются на свет такие признания. И, впадая в безрассудочную прострацию и сомнамбулизм, я начинаю пить и исповедоваться; и, исповедуясь, снова пить: Ты знаешь про мою главную тайну? я её не скрываю.. . Теперь не скрываю.. . После всего прожитого и опосредованного опытом и исповеданного, открытого в тайном признании — я был изнасилован ровно тридцать лет тому назад — у каждого есть своя тайна Это моя тайна. Слушай же…
Кончилось тем, что я совсем перестал бороться с этой порчей.
А раньше, сперва то! Сколько я мук вытерпел в этой борьбе. .
Я не верил, что так бывает с другими, и потому таил про себя этот секрет. Я стыдился. даже может и теперь стыжусь. До того доходил, что порою возвращаясь к себе в угол одной из темных промозглых ночей, ощущал какое-то тайное, ненормальное, подленькое наслажденьице от собственного унижения. И тайно грыз — грыз — грыз себя за это зубами, до той поры пока горечь не обращалась наконец в какую-то позорную, проклятую сладость и наконец — в решительное, серьезное наслаждение! Да, в наслаждение, в наслаждение! В НАСЛАЖДЕНИЕ….
Сам я был тоже солдат тогда и через несколько дней меня настигло возмездие. Поздно вечером на вокзале в Вильнюсе ко мне привязался гомосек и он меня соблазнил выпивкой и едой: я был очень голодный и хотел выпить водки.
Да.
Просто я служил в спорт-роте и мог выходить в город, чтобы чем-то там заниматься… И я стал почти ежедневно приходить на вокзал и клянчить деньги у солдат, которые тоже были на вокзале, чтобы ехать по своим разным направлениям. Иногда, я приходил в гражданской одежде — это было нарушение режима, но из нашей роты солдаты этим пользовались, пользовался и я. В то время, мне, просто, нужны были деньги… Просил я, по обыкновению, не много: один рубль, или два. Но тот парень, которого я в дальнейшем обокрал был очень въедливым и на мою просьбу подарить мне рубль у него появилось желание выяснить мою личность. В итоге, меня это смутило и я ему решил навредить. Он тогда зачем-то прикинулся человеком, который не умеет пользоваться камерой хранения и мне пришлось ему показать, как это делается… Почему он не захотел пользоваться своим секретным кодом? я до сих пор не знаю. Он сам попросил меня установить для него секретный код на камеру хранения, куда и сложил весь свой багаж. В дальнейшем, когда мы расстались, я не мог уже удержаться от искушения, чтобы его обокрасть. В итоге, я его обокрал; а он, ведь, ехал после отпуска в воинскую часть и вез собой много подарков для друзей… Все это я забрал себе.
Ссоры между нами не было никакой…
Помню, что он был очень высокого роста и, даже, очень красивой внешности солдат… Назвался жителем Паневежиса. Но стал проверять мои документы, такой недоверчивый, право, думал что я его обманываю? — я специально показал справку и пропуск о том, что я являюсь солдатом спортивной роты, — ничего не скрывал. Мне уже и не нужен, в итоге, был его рубль, но теперь никак не мог от него отвязаться, чтобы не испортить впечатление. Потратил на него несколько часов времени… Он даже проводил меня почти до самого автобуса, — такой недоверчивый; хотел удостовериться, что я действительно должен ехать в Эстонию: так как я его уверял, что мне не хватает одного рубля, чтобы купить себе билет для поездки к матери, которая нуждалась в сложной операции. Пришлось и билет даже при нём покупать, чтобы вся моя легенда была подлинной. А потом, когда я уже тайком прокрался к кассе, чтобы сдать этот билет, только и думал о том, чтобы случайно этому солдату на глаза не попасться. Да, бог миловал. Сдал я билет и все потерял, что у него просил и даже больше: ведь, при возврате билета не всю сумму возвращают, но часть удерживают. Всё это меня взбесило, в конце концов, и, в итоге, я обошёлся с ним нечестно. Да. Я похитил у него радиоприемник, несколько бутылок Черного Рижского бальзама, бутылку водки, кожаные перчатки, которых у меня никогда в жизни до той поры не было и, килограмма три очень вкусной буженины; ну, и сам портфель в котором все эти несметные богатства хранились.
Когда дело было сделано, то все это я притащил в спорт-роту и стал всех угощать, не скрывая о том, что я совершил преступление… Солдаты спорт-роты угощение мое приняли, но как то, чтобы не обидеть, без энтузиазма и без душевности, скорее, и по инерции более. И отнеслись ко мне двояко, помню: чувствовалось, что они не поддерживают мировоззрение разрешающее поступать преступно, чтобы добывать себе разные необходимые для жизни ценности, чем не мало меня удивили и озадачили. Но настаивать я не стал, и, в итоге, остался в одиночестве, напился до потери сознания и заснул, так и не раздеваясь плюхнувшись во всей одежде и даже с обувью на мою кровать. В роте в ту ночь, кажется, никто кроме меня и не ночевал: все местные были, так по домам и расходились к своим семья да к родителям…
Утром я проснулся с трудом. Голова была тяжёлая. В роте было место для умывания. Я прошел в комнату с умывальниками и глянул на себя в зеркало: губы мои были все чёрные от Черного Рижского бальзама. С трудом отмыл лицо.
Буженина была съедена, водка и бальзам выпиты. Как я умудрился выпить два литра крепкого алкоголя? — Ума не приложу… Спасла тогда моя совесть… Она у меня пробудилась лишь в 1991 году, то есть спустя семь лет после этого незначительного эпизода из моей биографии. Вот, тогда я и стал испытывать настоящие угрызения совести, которые, в итоге, меня очень сильно изменили — и сделали тем, кем я теперь являюсь…
Хотя, я не стыжусь обращаться за консультациями и к психологам и к психиатрам, так как иногда чувствую необходимость в коррекции моего психологического диагноза; но, не смотря на мою активность и лояльность в отношении к психиатрической науке, мой диагноз — нормален, дееспособен… У меня нет высшего образования… и нет высокого уровня владения государственным языком, чтобы я мог конкурировать на должность инженера, например. Мой удел по судьбе — это трудная жизнь простого рабочего низкой квалификации. Или санитара больницы, теперь уже, и то только благодаря тому, что я получил в прошлом году удостоверение о том, что прослушал курс ухаживающего медицинского учреждения.
Ах! Самое интересно из этой истории: как я попал в лапы гомосека… Это случилось где-то через месяц…
Меня таки отчислили из спорт-роты за то, что один сержант не мог мне простить моей истории с кражей у этого солдата, которую я не скрывал, по простоте душевной, но и потому, что я ещё украл в тот же период из спортивного зала шерстяной, спортивный костюм одного из солдат, который не был в спорт-роте, но приходил тренироваться в боксёрский зал и хранил, оказывается, свой костюм прямо под помостом на котором был сооружен и установлен боксерский ринг… Очень мне нужен был этот костюм тогда для моих спортивных занятий, или мне это так только тогда казалось, что очень нужен. Мне так понравился этот костюм тогда, который бесхозно валялся и очень долго под рингом, что однажды я, просто, его вытащил от туда и примерил на себя, ну, и забрал себе…
Всё показывало на меня, что, именно, я забрал себе этот костюм и терпению некоторых солдат в роте настал конец… Но прежде, я, действительно, уехал на несколько дней в Эстонию, чтобы посетить мою мать, которой сделали полосную операцию по удалению большой опухали из брюшной полости… Разумеется, покидать расположение воинской части на несколько дней я не имел право и этим случает воспользовались, чтобы на меня донести командиру спорт-роты, которого я даже и в глаза никогда не видел ни разу, хотя, жил уже в роте несколько месяцев…
По приезду из Эстонии мне объявили, что я отчислен и теперь буду должен отправляться из Вильнюса в посёлок Нивенское под Калининградом, где был дислоцирован полк вертолётчиков, в котором мне и должно было продолжить прохождение воинской службы…
Мне выдали справку в канцелярии спорт — роты о том, что мне предписано в течении трех суток прибыть в вертолётный полк и я покинул расположение роты…
Вечером я прибыл на ЖД вокзал Вильнюса и стал думать: ехать мне сразу в Нивенское, или воспользоваться допущением в 72 часа и приехать ещё раз в мою родную Нарву, чтобы повидаться с родителями, и, потом уже мне предстояло служить безвылазно в воинской части, в огромном гарнизоне долгие 14 — 15 месяцев до полного увольнения в запас…
Время было ещё такое, что ходили трамваи, хотя, и было темно, но я решил прокатиться на трамвае, чтоб подумать смогу ли я решиться и не поехать в предписанное место службы, а сделать крюк в сторону Эстонии и, тогда уже, через Ленинград вернуться в воинскую часть, из которой я и попал в спорт-роту.
Я стоял на конечной возле вокзала и ждал когда подойдёт трамвай… Была зима. Всё было снежно и бело в сгустившихся сумерках… Тут -то ко мне и подвалил этот гомосек… Он не скрывал своих отвратительных сексуальных наклонностей и я ему тут же признался, что разобью ему весь его буден в хлам, если он от меня не отвянет…Кажется это его немного остановило; тут подошел трамвай я залез в вагон и постарался успокоиться, но вскоре нарисовался этот поганый сучий сын посланник Сатаны и Ада. По крайней мере, я так об нем и по сей день, а не иначе думаю.
Мне было противно присутствия этого негодяя и я был, просто, взбешен, но он опять меня стал уговаривать и даже позволил себе дотрагиваться до моего колена и залезть рукой под толстую солдатскую шинель, такой шустрый был и въедливый. Я угрожал ему нешуточно, что вырублю его сразу, если он ещё раз позволит себе такую выходку… Он опять несколько дистанцировался и стал соблазнять меня тем, что у него для меня припасена бутылка водки и целый жареный бройлер и прочие яства… И моя психологическая защита получила брешь… В ум закралась подлая мыслишка о том, что можно и перекусить у этого придурка, а топом даже и дать ему в рот отсосать… Парень я был совсем уж неискущенный в области сексуальных отношений: до армии у меня было всего три контакта с девушками, и то разовых, а возраст в 20 лет особенный: мой организм прямо так и пылал мужским и физическим здоровьем, тем более, стали приходить на память отрывочные воспоминания о слухах и рассказах о том, что парни дают иногда опущенным гомосекам » на клык » и это, как бы, не является зазорным для здоровых и уважающих себя парня. » Почему бы и нет «, — мелькнуло в моем неприкаянном мозгу, — а, он умолял меня, чтобы я его пустил погреться — то есть просто подержать меня через штаны; пощупать мой член, так он мне свое желание обрисовывал. И я сделал ему одолжение, потому что почувствовал, что хочу кончить этому слизкому негодяю в рот… Но все-таки я не прекращал ему угрожать и крутил перед его подлым рылом моим увесистым, видавшим виды в потасовках и кулачных боях кулаком; делал страшные гримасы, и всячески хотел его унизить моей риторикой, чему он совсем не противился и соглашался со своим положением опущенного ничтожества. Видать, это меня в итоге и подкупило, и сгубило.

Я пришёл, чтобы плюнуть на ваши могилы.

Каванна

 

Je suis Eugene

 

Шарли Hebdo и их карикатуры.

Признаюсь не знал об этом вообще ничего. Не знал до самого того четверга, седьмого января, когда вечером уставший пришел с работы и, как обычно, перед сном включил телевизор…

Скорбеть о «журналистах», которые сделали себе пиар на кощунстве и святотатстве, которые сделали целью своей, специальностью издевательство над чувствами полтора миллиарда жителей? — Содом и Гоморра для ума, ловушка для разврата?

Je suis Charlie — что это такое? — что за Чарли? Чарли Чаплин? Чарли Лучано, по прозвищу Лаки, Счастливчик? — Этот нью-йоркский гангстер?

Или тут омоним, похожесть в написании, и скрытая метафора, намек, что Je suis Charlie и Jesus Christ — одного поля ягоды? Рождественское Богоявление и Столкновение Цивилизаций: два в одном — head-and-shoulders. Речь об этом?

Их там так много. Они вышли. Это массы. Возмущенная нация. Французы. Парижане. Дети трех революций. Что с ними? Что они хотят?

Разве они, эти «мудрецы» из Carlie Hebdo не делили денежки, не добывали себе «теплые местечки», не тешили свое и чужое тщеславие, рисуя скабрезные, непристойные, клеветнические пасквили…

Безусловно, я не вижу целого. Мой взгляд узок, радиален. Но каждому симметричной смерти. И эти журналисты получили сполна своему запросу к океану неведомого.

*данные приводятся в википедии: см — За 2010 год более 1,6 млрд человек или около 23,4 % мирового населения являлись мусульманами. И это факт.

Charlie Hebdo и их карикатуры. Часть вторая.

Протест Парижан, французов — это фабула, фактическая и формальная сторона, которая возникает, как реакция и по инерции выражается. То есть это даже мускульный рефлекс. Рефлексия же, процесс — имплицитный и неоднозначный.

Терроризм и «свобода слова» — это два стереотипа, императивом на идеологическом, государственном уровне навязанные принудительно, силовым образом внедрены в сознание масс европейцев.

Нет никакой свободы слова в Европе.
Привлекают за инакомыслие, кого угодно от Президентов, до журналистов. И в этом не виноват исламский мир, или Китай, или Иран, или Россия, это способ порабощения — подавление инакомыслия… Есть примеры и факты. А что с терроризмом? — Есть законные виды терроризма — государственный терроризм.

Вышли протестовать кто! — не все, а часть французского общества, те его слои, кто не производят материальных благ, а, напротив, для кого материальные блага это область активного, всеобъемлющего потребления… Социальное неравенство, разобщенность французского общества не подразумевает, что те, кто противостоит парижским полицейским в стычках с ними объединяться с креативным классом? Нет.

Пример подавления Парижской коммуны в конце мая 1871. Это уничтожение надежд французов на справедливые разделения результатов труда.
Уже после взятия форта Венсена, последнего оплота коммунаров 29 мая 1871 года, в течение недели без суда было расстреляно 15 тыс. сторонников коммуны; по мнению некоторых компетентных источников было расстреляно без суда 30 тыс. человек.
Мир должен меняться. Уже не выносимо жить в этом мире.

26 июля 2011 года в аэропорту города Рим Фьюмичино ко мне подходил атлетического вида зрелый мужчина, француз и рассказывал в каких ничтожных условиях живут сами истинные, аутентичные французы. По его мнению, законы во Франции явно выраженные — антинародные, анти-французские…. Председатель Национального фронта Франции Марин Ле Пен, не участвовала? Не держала в руках эту вульгарную табличку Je suis Charlie? Уверен, что Je suis Charlie — не является лозунгом гражданской солидарности для французов. И отношение их к этим событиям так же не однозначное и полярное, как ваше, тех кто активно протестует, не согласен со мной.

Но пусть французы будут едины и солидарны! А я ещё смогу изменить свое мнение по этому поводу. Ведь, я тоже… Я тоже против захвата заложников и попытки спасаться за счет других не причастных к конкретной разборке людей. Против того, чтобы людей использовать, как материал, предмет, инструмент для собственных шкурных целей, которой является спасение собственной жизни, когда на тебя устроили погоню…

Жан-Соль Партр; «Я пришел, чтобы плюнуть на ваши могилы».

Как у нас все легко и просто. Мы знаем, когда и при каких обстоятельствах произойдет событие, которое будет решающим для всего человечества и для мировой истории, которая отражает судьбы мира, как в зеркале…

А попробуем абстрагироваться… Абстрагируемся от журналистики и проведем физический опыт, который разрешит все.
Пусть четыре дурные девки попрыгают на фотографиях семьи, месье Шарля, не ведомо где, где-то в другой системе координат, в ИСО. ( спасибо Галилею )

Разумеется, мсье Шарль об этом узнает из телевизора, а на электронную почту ему сбросят ссылку для просмотра, как бы случайно; не суть, но узнает.
Потом прибором для замеров возмущения «стохастическим возмущателем» замерим степень психического возмущения индивида, на экспозиции лиц семьи которого попрыгали четыре дурные девки…
Не знаю к каким результатам этот эксперимент может привести, но вреда родственникам этого случайно взятого месье никакого не будет.
Гипотетически предположу, что сам месье Шарль испытает некоторые кратковременные изменения индивидуальной психики: аффект, в дальнейшем, когнитивный диссонанс, приливы интеллектуальной и эмоциональной амбивалентности. Итог: депрессия, обращение к психологу, не возможность исполнять свою работу… Всего то.

Или и этого не случится, и напротив, выпив утренний кофе, мсье соберет свой портфель, и бодро, насвистывая любимую мелодию из репертуара Шарля Азнавура, отправится в редакцию рисовать карикатуры, которые он больше всего в жизни любит рисовать, наложенные ныне на глупые воспоминания об экстремальных танцах неразумных девок.

Тут его с друзьями и накрыло наглухо.

Развязка

Французы творческих профессий всегда стремились, и, стремятся к предельной оригинальности, желая создать в искусстве уникальный образ, шедевр… Это их исключительные, присущая только французам, черты их темперамента и характера. Это не я,  это джазовый музыкант Борис Виан сказал… Я же от себя могу добавить, что это особенность всякого истинного художника.

Но только через непосредственный опыт приходит понимание о появление новой формы, средоточия исключительного содержания…
Художник, должен отдавать себе отчет о том, что создавая некую сущность в искусстве, которая ранее не была явлена миру, облекая её в форму, он берет на себя колоссальную ответственность, и, она заключается в том, что он должен сам лично самый первый заплатить наивысшую плату за рождение своего шедевра, который он, конечно, же увлекает и похищает из мира иного, не нашего материального, а другого, мира идей, там где обитают ангелы, которые его берегут, и привносит в наш подлунный. Художник, воплощающий в форму эту живую, сущую идею, становится равным гончару — Демиургу. Там отдавали плату за воплощение все творцы: Артюр Рембо, Ван Гог, ван Рейн Рембрант, чтобы забрать что-нибудь сюда.

Такова патетика творческого начала.

И, разумеется, смерти нет. И эти французы не умерли, но перешли в Ладью Харона, который теперь их перевозит через воды Стикса, в Царство Теней.

Резюме.

«… самые сильные запреты — запреты явно не обозначенные. А из этого следует и простой вывод… «… — группа журналистов Шарли Эбдо люди совершенно несвободные, то есть лишенные творческого элемента, который разрешает относиться к объекту исследования в творчестве предвзято, чтобы иметь оригинальное суждение.
Франсуа Каванна, единственный был свободен. Но только он.  Каванна, как известно, пройдя между Сциллой и Харидбой 29 января прошлого года ушел из подлунного мира, затерявшись в агломерациях Царства Теней, не запятнанным позорной участью его сотоварищей, пронеся красной строфой через всю свою жизнь, любовь к жизни и любовь к любви.

Те же, которых «убрали» в прошлый четверг использовали ранее зарекомендовавшую форму, и не смели ничего другого…. И прекратить тоже не могли, поэтому были обречены. Или не следует… Всему виной инерция. Именно инерция. Поэтому и я солидарен с объединяющим маршем, который в эти минуты проходит в городах Франции. Сердцем я с французами и поддерживаю их лозунги национальной гражданской солидарности, какие бы они ни были. Потому что я против разобщенности. Я за единство.

А следовало бы засесть за книги и не высовываться.

 

Про осла

— Всё глупости, пошли с Ослов
Представь, такую игра слов.
— Бывает и Осёл ученый
И глупостей наделать не спешит.
— Таким бы мне родиться, что — ли —
Благоразумием души…
— Осёл мудрец, тут спору нет.
И человек способен у него учиться…
— Терпению Упорству?
— Нет.
— Тогда чему?
— А, неумению злиться

Когда размешиваешь чаинки

Когда размешиваешь чаинки

Совсем другая история… Можно представить даже, что мы размешиваем сахар в стакане с чаем маленькой чайной ложечкой, а там внизу на самом дне стакана лежат эти чаинки и они… Они, вначале и даже, кажется, не двигаются почти, никак не отвечают на наше размешивание. Ну, может быть, слегка колышутся едва заметно. Но потом. Потом!- понемногу, едва заметно, начинают приподниматься во время размешивания, а чем больше, чем сильнее мы размешиваем их, тем они больше откликаются на наш призыв, на наше желание, и уже поднимаются вверх. Всё выше и выше. И, наконец, как маленькие лодочки плывут в своём удивительном и волнительном плавании. А мы, наблюдая за ними, всё размешиваем и размешиваем. Всё сильнее и сильнее размешиваем. И уже со всей страстью, со всей энергией, превращаясь и в этот сахар, и в эту ложечку, и в этот стакан с чаем. И, наконец, чаинки поднимаются и всплывают на самую поверхност… Уже нет никаких чаинок. Теперь уже нет чаинок. Это не чаинки вовсе, это красная горячая волна, чарующая наше воображение, и, забирающая нас, уносящая с собой к источнику зори. Дарующая нам обновление и исцеление всех наших ран. И мы пьём чай, обжигаемся горячим удовольствием и негой сладкого с наслаждением.